Экс-политзаключенный Алексей Санчук в 2020-м подходил к участию в протестах творчески: играл на барабанах на маршах, устраивал перформансы, организовывал велопробеги и рисовал муралы на стенах. Мужчину несколько раз отправляли на «сутки», на третий раз после задержания домой он не вернулся — в гараже его знакомого нашли пиротехнику и лазерные указки. Алексея, который бывал в том гараже, признали виновным в подготовке к массовым беспорядкам и приговорили к шести годам колонии. Тогда он верил, что перемены вот-вот наступят и свой срок он не отсидит. Потом писал прошение о помиловании — ничего. Ждал и надеялся на освобождение и когда американцы начали переговоры с беларусскими властями — но его имя в список не попало. На свободу 36-летний мужчина вышел, отсидев полный срок. И спустя три дня покинул Беларусь. Свою историю Алексей рассказал «Зеркалу».
«Помните, на одном из маршей гроб выносили? Так это тоже моя работа»
— Как вы стали барабанщиком на протестах?
— По специальности я техник-строитель, «промышленное и гражданское строительство», оканчивал Минский государственный архитектурно-строительный колледж. Последние пять с половиной лет я занимался проектированием, монтажом и сборкой мебели. Работал на себя, был индивидуальным предпринимателем.
Музыка, барабаны были как хобби. Группа у нас сформировалась чуть раньше 2020 года и называлась «Требуем разойтись». Я долго им просто ассистировал, а потом и сам стал играть. Это была скорее такая отдушина, хобби и самовыражение. В 2020 году я участвовал в велопробегах. Специально для этого купил велосипед, удочку длинную с флагом. Там уже чуть больше познакомились с ребятами, начали общаться. И я понял, что есть музыкальная инициатива, и к ней присоединился. Сам я музыку люблю, но никогда даже не рассматривал себя как исполнителя. Тут появилась такая возможность самовыразиться и протестную деятельность именно так вести: мирно и ритмично.
— Вас узнавали на маршах?
— Барабаны узнавали, да. Но мы сами скрывали лица, поэтому конкретно меня не узнавали. Мы же как делали? Где-то в толпе просто платформу быстро размещали, устанавливали барабаны, музыкальную аппаратуру. Кстати, эту платформу мы с напарником в гараже сделали — там специальная конструкция такая была, чтобы велосипед на электротяге все это тянул. А если вдруг что — чтобы можно было ее разделить на четыре части. Каждый бы взял себе по частичке этой платформы и смог уже передвигаться с ней. Она настолько была мобильная. Четыре части как диван собираются, друг в дружку вставляются, и потом сверху покрытие — ковролин. Это быстро достаточно все делалось. Даже тренировались, чтобы можно было за несколько минут все это разобрать и убежать.
— В скольких маршах вы приняли участие?
— Во всех масштабных.
— Приходилось разбирать все и бежать?
— Конечно. У нас были ребята, которые шли впереди, смотрели за ситуацией, были те, кто смотрел сзади. И мы в режиме онлайн это все координировали — насколько быстро нужно реагировать. Но мы не только барабанили. Помните, на одном из маршей гроб выносили?
— 31 августа, в день рождения Лукашенко?
— Да-да, тогда. Там еще большой такой таракан был. Так вот гроб — это тоже моя работа. Уже не помню, кто подсказал, но очень быстро мы подхватили и реализовали. Буквально за вечер. На следующий день она уже была готова. Это было быстро — собрать эту конструкцию, покрасить в черный цвет. Где-то я, кстати, вчера буквально увидел книгу с фотографиями с 2020-го, и там был этот снимок с гробом.
«За что задержали? Когда? Сегодня? Да без понятия. Я учил ритм»
— Как вас задержали?
— Первый раз еще 4 августа, мы тогда готовились расклеивать листовки к большому митингу Тихановской 6 августа. Он на площади Бангалор должен был быть (в тот день власти не дали Светлане Тихановской провести там митинг, и когда люди пришли, двое диджеев включили песню «Перемен» Виктора Цоя. — Прим. ред.). У меня в автомобиле их было тысячи две формата А4 распечатанных. Мы их на свои деньги печатали.
И вот сидели с товарищем в машине, раскладывали их по стопкам, чтобы раскинуть еще своим ребятам для быстрого распространения по городу. И как раз патрульная машина проезжала в этот момент. Я их не заметил — занят был. А патрульные обратили внимание на свет, который горел в машине. Остановились, посмотрели, что там листовки, ну и вызвали подкрепление. Эвакуировали автомобиль, забрали все эти листовки и посадили на «сутки» с 4 по 14 августа.
Тогда мне предъявили ст. 23.4 КоАП — это невыполнение законных требований. Я не предоставил свой автомобиль для осмотра. Вот это они мне вменили. Второй раз была уже ст. 23.34 (Нарушение порядка проведения массовых мероприятий) за велопробег. А третий раз меня задержали 4 ноября уже окончательно. Сначала на «сутки» тоже, а потом я не вышел, и все на уголовное дело перевели.
— Понимаете, как вас вычислили?
— Оказалось, что КГБ санкционировал прослушку моего телефона. Откуда они взяли информацию обо мне? Я думаю, где-то на камере, скорее всего, отследили мои телодвижения. Может быть, еще в первый раз, когда задерживали, тоже меня взяли «на карандаш».
Ну, а 4 ноября мы репетировали недалеко от метро «Молодежная». Это вообще подвальное помещение такое было, шумоизолированное. Где-то минут 40 прошло с начала репетиции. Открывается дверь, смотрю — появилось несколько автоматов, потом заходят сотрудники ОМОНа в полном обмундировании, в амуниции во всей: «Всем лежать лицом в пол!» Не представляясь. Мы у них спрашиваем: «Вы кто вообще такие? На каком основании?» Они отвечают, мол, разве лица, при которых имеется оружие, должны представляться? Ну, в общем, да, мы поняли, что это сотрудники ОМОНа.
Нас задержали (всего 16 человек. — Прим. ред.), изъяли телефоны, сопроводили в микроавтобусы. Но достаточно мягко там все это было. Они сами сказали: «Вам повезло». Почему-то по каким-то причинам нас не избивали. Ну, может, потому что нас там много было — и девушки, и дети тоже были.
Уже в РУВД посмотрели телефоны. Мой разрядился. Они спрашивают: «Это твой?» Говорю: «Да». — «Номер?» — «Не скажу». Попросили разблокировать телефон — я отказался. Ну, в общем, меня потом завели в кабинет и там ногами поговорили со мной. По всем частям тела. После этого «разговора» четыре месяца я не мог нормально дышать. Болело, когда делал вдох. Там, видимо, трещина была в грудной клетке. Нос мне подровняли тоже очень неплохо. Пришлось им сказать, что да, действительно, мой номер телефона, разблокировать. Ну, а там уже все было — и фотографии, и чаты. Затем меня уже в отдельную камеру посадили там, в РУВД.
— А то видео ваше, которое появилось на ОНТ спустя некоторое время, было записано в РУВД?
— Да, нас всех вызывали в отдельный кабинет по очереди с одним и тем же вопросом: «Как вы думаете, почему вас задержали?» Я отвечал: «Когда? Сегодня? Да без понятия. Я учил ритм».
Потом был допрос в ЦИПе — Центре изоляции правонарушителей. А после СИЗО, да, на Володарского. До суда прошло полгода. Хотя изначально у них в тот день появилось видео опроса моего товарища, у которого в гараже нашли пиротехнику, лазерные указки. А поскольку я там был, когда мы гроб тот делали и платформу для барабанов, то и мне вменили, что я якобы причастен к их хранению, чтобы применять их потом в массовых беспорядках. По биллингу у них билось, что я был в том гараже, — и все. А мне вообще не принадлежали все эти предметы. На них не было ни ДНК моей, ни отпечатков.
Но до суда так и дошла эта формулировка, и он с ней согласился: да, действительно, у меня якобы был умысел в приготовлении к массовым беспорядкам путем хранения вот этих предметов — пиротехники, лазерных указок. Интересно, что они сделали экспертизу лазерной указки. По результатам было выявлено, что, действительно, лазерный луч может нанести вред сетчатке глаза, если попадет на нее с расстояния двух, по-моему, сантиметров.
— Постойте, вы не оговорились? Не два метра, два сантиметра?
— Ну да. Видимо, вплотную к ОМОНу нужно было подойти, чтобы вред нанести. Ну и в экспертизе было сказано, что с большего расстояния могут быть обратимые последствия.
На основании этого опроса и экспертизы сделали выводы, что да, действительно, указки и пиротехника — все это в совокупности могло применяться на массовых беспорядках. Более того, это вообще абсурд: в гараже нашли гарпун для подводной охоты, запечатанный. Тоже без каких-либо отпечатков моих. Его тоже до кучи приписали. Хотя сами не сильно поняли, как он там оказался и как его вообще применять.
«По моему мнению, адвокат сотрудничала со следствием»
— Вы предполагали, что будет такой срок?
— Да нет. Когда на суде я услышал, что мне дали шесть лет и 161 900 рублей иска, а автомобиль как средство совершения преступления подлежит спецконфискации, стало вообще не смешно. Морально было тяжело, конечно, воспринимать все. Как это вообще? С чего вы решили, что так можно со мной поступать?
— А 161 тысяча за что?
— За пять маршей. За блокировку движения общественного транспорта в пользу «Минсктранса». По их логике, раз я был там, то меня можно к этому делу тоже привлечь. Иск мы платили — и жена моя, и мама оплачивали.
— Много в итоге вам пришлось внести?
— Да, моя мама больше 5000 положила. А жена еще не говорит сколько.
— А для чего вы платили иск? Надеялись на условно-досрочное освобождение?
— Ой, об условно-досрочном вообще можно было забыть. Я об этом думал в первые полгода. Пока не понял, что ни профучет не снять, ни метку «злостный нарушитель» не получится убрать. Это было в связи с тем, что мне еще позапрещали выезжать за пределы РБ, водить автомобиль и посещать казино. Чтобы хотя бы вот это убрать, чтобы после освобождения был свободный выезд, я этим и занимался.
— Помог ли вам чем-нибудь адвокат?
— Нет. Адвокат мой, Ольга Батюк, по моему мнению, сотрудничала со следствием. Она меня не готовила, никаких линий защиты мы не прорабатывали, дополнительных доказательств в мою защиту не собирала. Просто как почтальон посещала меня, приносила какие-то весточки — не более того. А жена-то думала, что все у нас там нормально, что мы работаем, готовимся, платила.
— Почему вы считаете, что она как-то сотрудничала со следствием?
— Во-первых, они со следователями переговаривались, обсуждали, что ей делать, что не делать. Она торопила меня с ознакомлением с материалами дела. Там, по-моему, пять томов было материалов — и видео, и фото, и биллинг. И информация о том, как КГБ санкционировал мою прослушку, — тоже эти материалы хотелось посмотреть. А также узнать, что с остальными ребятами, какие они там показания давали. Она меня все торопила. Потом, когда отказался подписывать ознакомление с материалами уголовного дела, попросила это сделать просто потому, что так будет удобно следователю быстрее подать документ. Понимаете? Не на мою сторону стала. Говорит: «Вот, она тебе сейчас даст свидание». В итоге — ничего. Короче, понятно все с ней стало.
Это, конечно, разочаровывает. Когда у тебя в принципе никого нет на твоей стороне, даже адвокат не за тебя. Очень тяжело и печально мне было там сидеть, считай, в одиночестве.
«Даже рядовые сотрудники КПП переговаривались: „А чего мы будем придираться к ним, если Тихановского отпустили?“»
— По поводу всех этих новостей об освобождении политзаключенных. Как обсуждали это в шкловской колонии?
— Очень большой душевный подъем был после того, как мы узнали, что Сергея Тихановского отпустили. Даже рядовые сотрудники КПП на пути из жилой зоны в промышленную при досмотре переговаривались: «А чего мы будем придираться к ним, если Тихановского отпустили? Идите спокойно». Даже они считали, что будет послабление, и шутили между собой, что скоро всех отпустят.
Когда еще о возможном освобождении 1300 человек говорил Дональд Трамп — тоже очень все взволновались. Казалось, наконец-то все, нас всех возьмут и выпустят. Потом мы поняли, что торги идут какими-то мелкими партиями. Да и меньше «политических» в колонии не становится. Суммарно, конечно, выпустили немало, но все равно людей много осталось. Места не пустуют ни разу.
— А вы писали прошение о помиловании?
— Да, мне предложили ровно два года назад. Я написал, так как решил, что это шанс вернуться к дочери относительно здоровым и на два года раньше, но этого, к сожалению, не произошло.
— Как вы себя чувствовали, когда других отпускали, а вас нет?
— Представьте, мы на промзоне в колонии. А вчера была новость, что сняли санкции, то есть, скорее всего, будет следующая партия освобожденных — наверное, человек 200−300. Я понимаю, что тоже могу среди них оказаться. Я даже в голове прокручиваю мысли: так, что я оставил, что мне надо взять, может, какие-то документы там, письма — все ли подготовил. И вот к нам на обувное производство приходит сотрудник колонии и называет две фамилии. А среди них нет моей. Такое разочарование было.
Я подозвал этих ребят. Они, конечно, в шоке были. Один из них сказал: «Я еще не закончил работу». Они там фурнитуру вставляли в ботинки эти несчастные военные. «Подождите-подождите, сейчас я добью», — сказал он. Две минуты сотрудник стоял над ним, смотрел с видом: «Ну что ты делаешь? Просто прекрати, уже хватит». Человек в шоке был. Второй просто метался, не знал, что делать, прямо туда-сюда бегал.
Так что да, в тот момент я действительно сильно расстроился. Но потом уже все равно было, потому что считал уже дни, часы, минуты до освобождения.
«Шили военную форму, но непонятно, куда она шла»
— Вы сидели в шкловской колонии № 17. Какое там было отношение к политзаключенным?
— Простая иллюстрация: из неполных пяти лет, что я там был, девять месяцев провел в ШИЗО и ПКТ.
— За что?
— Нарушение распорядка дня, режима содержания в колонии. В общем, за всякую ерунду — там приходят, допустим, опись проверить, просто потому что им захотелось. И в отряде обычно остальным лицам доводят, что лучше бы не общаться с нами — «политическими». Не говорить ни о чем, не общаться, не дай бог пить чай вместе или принимать пищу — потому что это будет потом чревато. Например, в одном из отрядов один человек с профучетом был, а другой без. Они «семейничали»
(так на жаргоне называют заключенных, которые делятся друг с другом продуктами и питаются вместе. — Прим. ред.). Об этом доложили, и одного сразу в ШИЗО посадили. Как вы думаете — кого? Правильно, «политического». После этого они не общались. Методы взаимодействия именно такие. Если что-то администрации не нравится — ШИЗО.
— Вы упоминали, что работали на обувном производстве. Трудились там весь срок?
— Нет-нет. Сначала в деревообрабатывающем цеху на станке — помогал распиливать брус. Потом очищали провода от оболочки (ее сжигали), а медь и свинец рассортировывали отдельно. Была там своя норма выработки — собрать четыре килограмма меди. Если меньше, то оперативные сотрудники могут поговорить так, что потом несколько суток ШИЗО появится.
— Было тяжело набрать четыре килограмма?
— Когда это провода-волосины тонкие в куче метра три высотой, и непонятно, где их искать, так тяжеловато бывало, да. Иногда ковыряешься в этой куче грязной — и снег идет, и дождь, а это все на улице. Можно было, конечно, натаскать себе проводов под крышу — и там сидеть их чистить. Но там отопления не было, так что не сильно комфортно тоже. И еще, когда оболочку сжигали (а там она пластиковая), вверх поднимался черный дым — и все эти вещества оседали на нас. А там и свинец, и другие тяжелые металлы иногда бывали. Так было ровно до того момента, пока не подул сильный ветер и не снес это все на жилой сектор. Тогда жители обратились с жалобами, и эту лавочку прикрыли.
После этого перевели меня на швейное производство. Там я изначально месяца четыре гладил одежду, потом научился шить на швейной машинке. Около года шил. И по окончании перевели уже на обувное производство.
— Что шили?
— Военную форму, погоны, спецодежду «Могилевлифтмаш». Какие-то еще российские были заказы. Но в основном военная форма.
— Было понятно, куда шла эта военная форма?
— Нет. Она просто зеленая. Могла идти нашим сотрудникам внутри Беларуси.
— А обувь тоже военная была?
— Да, и тоже непонятно, куда она шла: могла на Россию, могла — нет. Ну и еще часть того, что мы делали, шло на «Марко» потом. В коробки «Марко» перекладывалось.
— А что на «Марко» шло? Тоже грубые военные ботинки или какие-то модельные?
— Нет-нет. Мужские туфли. Знаете, такие с двумя резиночками по бокам, и у них вытянутый такой нос, подзакругленный, островатый. А еще в последнее время там кроссовки шили, такие зеленые. Не знаю, куда они шли. Может, на «Марко» тоже. Так что имейте в виду — не покупайте, пожалуйста, продукцию «Марко».
— Много ли платили?
— 30 рублей. Но даже с этих денег нужно было что-то отдавать на погашение иска. Начальник отряда ежемесячно следил, чтобы иски платились, прямо-таки принуждал, чтобы хоть что-то из наших денег туда шло. Также с нас требовали оплачивать подписку на газеты, так как мы 10-й профучет («склонные к экстремистской и иной деструктивной деятельности». — Прим. ред.) и по правилам ни в чем другом материально колонии помочь не могли. Обычные политзаключенные же могут перевести денежные средства на фонд отряда либо по 300-му указу что-то купить и привезти в колонию. Например, новый тот же холодильник или еще что-то для быта осужденных. А лица с 10-м профучетом не имеют такой возможности. Без причины.
— То есть они боятся, что вы принесете холодильник и это будет деструктивная деятельность? Или экстремистская?
— Наверное. Просто если ты «не участвуешь в жизни отряда», то рассчитывать, например, на тот холодильник не приходится. Вот хочешь купить творога и положить в холодильник, а не получится, потому что места у тебя там не будет.
И к этому постоянно апеллируют. Мол, вы не участвуете в жизни отряда, если ничего не покупаете. А если не подписываешься на газету, например, то иногда требуют купить что-то из моющих средств. И вот с этих несчастных 30 рублей надо рублей 10−15 еще отстегнуть. Приходится жертвовать и эти копейки, чтобы нормально там существовать.
— Были ли среди сотрудников колонии люди, которые сочувствовали политзаключенным?
— Сочувствовали? Нет. Особенно в Шклове. Там какой-то определенный набор лиц, которые скорее наоборот — могут ненависть какую-то высказать, проявить. Те, кому было все равно либо нейтральные, — такие редко встречались.
«Оставаться, трястись каждый день, не спать по ночам, потому что могут ночью заявиться, — нет, это не жизнь»
— Вы вышли из колонии 6 июля и уехали из страны через три дня. Почему?
— Да, три дня пробыл с родными, с мамой, у нее выявили рак. И 9 июля уехал. Уехал, потому что, во-первых, нет будущего в этой стране в целом. А во-вторых, я боюсь, что меня снова посадят. В моей ситуации очень легко это сделать. После освобождения меня отправили на превентивный надзор — это обязательное исполнение установленных судом ограничений, таких как: находиться по месту жительства с 10 вечера до 6 утра, в течение 14 дней найти работу, обязательно встать на учет в местное РУВД и четыре раза в месяц появляться там по согласованию с закрепленным инспектором, посещать все лекции, не появляться в местах массового скопления людей, не посещать кафе, бары, рестораны, магазины с целью приобретения и употребления алкоголя, ничего не нарушать. Понимаете? Три нарушения — это уже «уголовка» до года зоны (речь о ст. 421 УК «Несоблюдение требований превентивного надзора». — Прим. ред.). Допустим, может сотрудник позвонить в дверь, а у меня там домофон старый — я не успею подойти либо он не сработает. Он подождет полминуты, уйдет и себе зафиксирует, что я не находился дома. И такие случаи уже были — это не редкость. Рисковать я бы не хотел.
Ну и третья причина — моя семья очень сильно пострадала, пока я был за решеткой. У них были обыски, КГБ допрашивал мою жену несколько раз. Когда я уехал, два раза в РУВД вызывали жену. Один раз из-за того, что она продавала автомобиль. Под видом покупателей позвонили, попросили спуститься, показать автомобиль. Она спускается в тапочках, а там два сотрудника милиции стоят по гражданке. Представились, показали документы, сказали пройти с ними. И два часа она в тапках там и провела в РУВД, а ребенок один был дома. Перед отъездом тоже звонили в домофон ей, потребовали открыть. Она говорит: «Для чего?» — «Нам надо удостовериться, что муж пришел домой. Где он вообще находится?» Она говорит: «Я не знаю, не буду вам открывать». Им уже нервы потрепали. А сколько еще до этого? И что было бы дальше — неизвестно.
— А почему КГБ допрашивал вашу жену?
— Она получала материальную помощь от инициативы INeedHelpBY. Вот за это ее и дергали. Допрашивали, откуда средства, кто переводил? Изъяли технику (так и не вернули ноутбук, между прочим). Телефоны забирали на проверку. У нее панические атаки начались после этих допросов. Сначала возбудили уголовное дело, потом прекратили, перенесли в административный процесс. Так что отделалась она штрафами.
— Большие были штрафы?
— Да, в разы превышающие ту сумму, на которую она получила помощь, — что-то в районе 800 рублей, а помощь она получала на 100 долларов.
А что бы было дальше? Я просто не видел будущего. Оставаться здесь, трястись каждый день, не спать по ночам, потому что могут ночью заявиться. Нет, это не жизнь.
— Когда вы попали в колонию, вашей дочке было семь, вышли — ей уже 13. Как прошла ваша встреча после такого долгого расставания?
— До сих пор не осознал, что у меня дочка такая большая (голос мужчины дрожит). Дочь-подросток. И возраст такой, трудный. Тут еще надо понять, что у нее появился отец, а у меня дочь.
— Вы встретились только недавно, верно?
— Да, в Беларуси не успели — она была у бабушки. В аэропорту в Грузии я бежал к ним навстречу со слезами на глазах, крепко их обнял и так долго стояли вместе, обнявшись. Дочурку взял на руки, хоть она уже и взрослая, но это же моя родная дочь. Расцеловал обеих своих женщин. Потом забрал у них сумки и повел в новую жизнь.
— Как вы сами себя чувствуете сейчас и как ваше здоровье?
— Не считаю, что я прямо отошел уже от этого. Весь в каких-то заботах, делах. Переехать надо, вещи какие-то найти. Ну, бытовые вот эти моменты. Я вообще с таким маленьким рюкзачком оттуда убежал — смешно на него смотреть, там 20 на 20 сантиметров. Положил трусы с носками, паспорт и билет — и все. Убежал. У меня ничего нет, по сути. Я здесь на птичьих правах в этой Грузии. А я же семью перевез сюда, им надо какие-то условия создавать. А пока не из чего создавать. Тяжеловато. Хотелось бы, наверное, просто взять и ни о чем не думать, просто отдохнуть, наслаждаться тем, что я могу в любое время встать и пойти, куда мне захочется.
А в целом очень не помешала бы медицинская помощь — есть проблемы с зубами, суставами, у меня новообразование нашли доброкачественное. Да и в целом моей семье всей не помешала бы медицинская и психологическая помощь.
— Если бы вернуть все назад, вы бы что-то поменяли в своих действиях?
— В целом я бы был более подготовлен. Наверное, использовал бы только Telegram, а не телефон еще. Вот тут мое упущение — наверное, подрасслабился я. Было такое ощущение, что я никому не нужен. Оказалось все не так. В общем, за безопасностью следил бы лучше. Участвовал бы в маршах и протестах? Участвовал бы, конечно. Думаете, меня поломали в колонии? Нет. Да, я там пересмотрел какие-то свои жизненные установки, но не настолько, чтобы о произошедшем заиметь прямо диаметрально противоположное мнение.
Поблагодарить за статью